aii's blog

Здравствуй, племя младое

Вчера узнал, что сыну пришлось побывать в школе, где учится его племянник (т.е. мой внук), чтобы починить дверь туалета. Четыре второклассника очень, видимо, хотели туда попасть (бегом), в результате чего неосмотрительно прикрытая дверь была снесена с петель.

Хм. Однако.

Человек с большой буквы «Н»

Соседи жалели человека-невидимку и притворялись, что точно — его не замечают. Встречаясь с ним на лестнице, смотрели сквозь и проходили будто мимо пустого места; иногда только бросят украдкой вслед ему сочувственный взгляд, ну и вздохнут участливо — а более ни в коем случае ничего — ни «здрасте» там, ни «доброе утро» — чтобы не огорчать, будто и правда не видят.

Уж чего он только ни делал: и бинтами заматывался, и надевал малиновый пиджак с желтыми брюками и голубую тирольскую шляпу, и ходил днем с фонарем, и пробовал даже наряжаться в женскую одежду — в надежде, что не узнают — соседи стискивали зубы, но крепились, сознавая меру своей ответственности: вдруг так-то подорвешь у человека веру в себя, да и сломаешь ему к чёртовой матери судьбу; это же понимать надо. Так что даже, бывало, нарочно толкнут проходя и не извинятся — чтобы не нанести как-нибудь невидимке психологическую травму. Врачей и милиционеров, конечно, тоже специально предупреждали — не заходить к невидимке в квартиру ни под каким видом, чтобы тот случайно не догадался, что раскрыто его инкогнито.

В общем, жил невидимка, благодаря такой заботе окружающих, довольно долго и, без сомнения, счастливо — но вдруг, действительно, исчез; что, куда, — неизвестно: никто не видел.

«У него получилось!» — хлопая друг друга по плечам, радостно говорили друг другу соседи; «Мы не зря старались, берегли его столько лет! И мы тоже сделали свой, пусть маленький, но вклад в его победу!» И глаза их при этом полнились слезами гордости и счастья.

Диалоги

— Что это звонит?
— Мама, это твой мобильный.
— ?..
— Тебе кто-то звонит на мобильный телефон.
— Да?! А я не слышу...

Мысли вслух

Если честно — в большинстве случаев проще заставить себя сделать что-то неприятное, чем объяснить, почему тебе не хочется этого делать. Что-то занудное, ненужное и утомительное — просто, чтобы не нарушать отчетности. Не убеждать в совершенной невозможности или бессмысленности того, что от тебя требуют — а извиниться за свою неумелость и даже пообещать всё сделать когда-нибудь потом: надеясь на то, что, как это часто бывает — забудется. Потерпеть, посмотреть сквозь пальцы, промолчать в ответ на колкость или бестактность — для сохранения общего покоя, или хороших отношений. Хотя бы собрать, наконец, в поленницу дрова, наломанные кем-то другим, подтереть лужу, оплатить счет. И проявить понимание, великодушие: промолчать. Сохранять выдержку. Оптимистический настрой. Улыбаться.

Всё это не так уж трудно — один раз. Или даже два. Или даже не один и не два, но нечасто. Однако всё то же самое становится совершенно — совершенно — нестерпимо, когда повторяется изо дня в день, многие годы, всю жизнь: наступает невероятная, безнадежная усталость, в которой только и можешь выдавить из себя: «А пропади всё пропадом».

На нас, в общем, не угодишь. То нам всё — то. А то, раз — и это.

Из диалогов с самим собой

Вечная молодость

Когда я был маленький, мне, как и всем, часто говорили: «Вот вырастешь, тогда поймешь». Ужо. Типа, что к чему. А пока ешь кашу, надень шапку и чтоп вернулся не позже семи. Или потом говорили так: «Вот когда у тебя будут свои дети». Тогда, типа, всё и поймешь. А пока... итд.

Ну, я, некоторым образом, вырос. И стало мне лет двадцать. И я уже — так получилось — стал довольно взрослым и самостоятельным человеком. И начали мне тогда говорить: «Когда мы были в твоем возрасте, мы тоже многого не понимали. А вот когда тебе будет пятьдесят...» Тогда-то...

Вот, мне пятьдесят. Мне довелось повидать и пережить много всякого. Бог знает, кем я только ни был за это время и чем ни занимался, чем ни зарабатывал на хлеб. У меня уже давно не только дети, но и, некоторым образом, внуки — один, как минимум. И с изумительной назидательностью мне теперь говорят: «Подумаешь, пятьдесят. Ты еще мальчишка, жизни не знаешь. Вот когда тебе будет восемьдесят...»

Если я доживу до восьмидесяти — интересно, что мне скажут?

Слушайте: это ведь, типа, стимул — узнать? Когда же, наконец? Нет? У меня ведь так есть все шансы прожить, некоторым образом, многие лета? века? Чтобы однажды какая-нибудь дотоле спокойно себе лежавшая в своей гробнице египетская мумия вдруг заорала со всей дури: «Мак-Лаут!.. Мак-Лааауут!!! Ну что? понял ли ты теперь, какая она — жизня?..» И эхо этого торжествующего крика далеко разнеслось бы тогда в прохладном и тихом воздухе ясного осеннего утра.

Такая вот...

Вынырнул (неожиданно) из омута математических

Вынырнул (неожиданно) из омута математических экспериментов (и ненадолго), в которые был погружен последние дни, а может, недели (а лучше сказать, я не помню).

Оказалось, что на улице светит солнышко, люди ходят, машинки ездят, вообще — идет удивительная и непонятная жизнь. Небо голубое-голубое. Солнышко светит. (Я всего этого давно не видел, несколько дней, а может, недель или месяцев — уже не помню, но согреваюсь сознанием.)

И уже осень.

Снова — Осень... как год назад — Осень... как век назад — Осень... Просинь, пожелтевшая и опавшая просинь, в аллеях дымящая горько. Сбросим, сбросим руки, оторванные от глаз — сбросим, губы, оторванные от Вас — сбросим... И останется в первозданном виде своем — осень, в изначальном смысле своем — осень, уходящая, исчезающая — поднимает глаза, мимолетно рукою коснувшись щеки...

Искренне ваш.